Хихикс. Языковой вопрос в Прибалтике
Jun. 13th, 2018 01:42 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
kris_reid" Я часто бывал в Прибалтийском крае в детстве и юности, на даче, на так называемом Рижском штренде, но я тогда, конечно, не обращал внимания на обрусение края. А этот вопрос, как оказалось при объявлении войны, был в полном запущении.
Как известно, с объявлением войны было запрещено говорить по-немецки во всех официальных заведениях, и тогда-то вскрылось, что огромное большинство балтийской интеллигенции, конечно из тех, кто не служил на государственной службе, совершенно не знало русского языка. Видимо, раньше, до войны, это им нисколько не мешало жить, так как все русские официальные лица говорили с ними либо по-французски, либо по-немецки.
Как-то ко мне приехал по какому-то делу барон Грюнвальд, брат одного из старших чинов двора Его Величества, и он почти не знал русского языка. Мне пришлось потом быть в его имении, около которого возводились укрепления, и там я мог убедиться, что как две его дочери, так и жена абсолютно русским не владели. Учить государственному языку своих детей, как видно, у остзейских баронов особого желания не было, а обстановка этому способствовала!
Лифляндского губернатора (бывшего в этой должности 10 лет) я спросил, почему русский язык находился в таком загоне среди местного населения и принимались ли какие-нибудь меры, чтобы русский государственный язык изучался? Он ответил, что на это очень мало обращалось внимания. Русский народ так быстро осваивался с немецким, что местное население вполне могло обходиться, даже в своих сношениях с официальными лицами, без русского языка. Я спросил еще, как же мог он в таком случае отдать приказ в своей губернии о запрещении говорить на немецком, когда раньше никто никого говорить по-русски не заставлял? Ведь такая непоследовательность могла только озлобить местное население. Он отвечал, что вполне со мной согласен, это озлобило население, но распоряжение пришло свыше, и он не мог не отдать приказа, поскольку тогда его обвинили бы в симпатиях к немцам.
К сожалению, мой начальник, генерал Апухтин, узнав о распоряжениях относительно немецкого языка, решил тоже принять меры по скорейшему обрусению Риги. Во время одного из моих докладов он передал мне – для печати – им самим составленный приказ об уничтожении в городе всех немецких вывесок, как висящих над магазинами, так и расписанных на стенах огромных домов. Причем латышские надписи сохранялись (так же, как и латышский язык, который не подлежал запрещению). Все это являлось вызывающим выпадом против немецкой интеллигенции. Я изумился такой мысли своего начальника! Ну время ли нам, военным, во время войны заниматься такими пустяками, как перекрашивание вывесок в городе! Местные администраторы до войны допускали даже существование на многих магазинах исключительно немецких надписей, без русского текста. Теперь вдруг, когда озлоблять местное население пустяковыми распоряжениями казалось бы совершенно излишним, всё решили переделывать, перекрашивать. Особенно меня удивила и губернская администрация, и мой генерал. Все налегли, главным образом, на одну интеллигентную часть населения – немецкую, оставив в полном покое латышей. А ведь только 10 лет тому назад, даже меньше, та же администрация вместе с местными баронами вела усиленную борьбу именно с латышами, для усмирения которых вызывались войска и руками которых было очень много убито, и убито зверски, и воинских, и административных русских чинов! За что такая милость латышам? Это мне было совершенно непонятно, так как их патриотизм, на который вдруг стали указывать администраторы, добившиеся даже разрешения формировать особый латышский батальон, казался весьма своеобразным и весьма далеким от общерусских интересов.
Высказав генералу Апухтину все свои взгляды, мне удалось убедить его отказаться от публикации приказа, так как все равно в трехдневный срок (что предусматривалось) выполнить его было нельзя. Мобилизация оставила в городе весьма ограниченное количество разных мастеров, которые могли бы перекрасить все вывески, а между тем невыполнение военного приказа вредно отразилось бы на общем отношении населения к приказам вообще. Мы должны были отдавать только такие приказы, на исполнении которых могли твердо и бесповоротно настаивать. Тогда и население относилось бы к ним серьезно.
Как раз у меня в докладе был проект приказа об обязательном добавлении в обеих губерниях (Лифляндской и Курляндской) русского текста в надписях на указателях дорог, которые стояли на поворотах. Сейчас же надписи были только на немецком языке, ибо ставились самими помещиками, и русского текста с них никто не требовал. Это было вполне обоснованное требование, поскольку для передвижения войск и разъездов эти указатели были очень полезны, и они должны были, конечно, содержать русский текст. Почему их не было до сих пор, это надо было спросить у губернаторов!
К моей радости, генерал Апухтин вполне со мной согласился, и мы ограничились приказом об указателях. Генерал также присоединился к моему мнению, что такое отношение административных властей к немцам и латышам могло лишь вызвать еще большее их озлобление. Отношения были и без того крайне натянутые. Мне приходилось бывать на наших окраинах в Польше, Финляндии и Прибалтийском крае, и меня часто возмущало отношение нашей русской власти, которая или совершенно без причины (как это было в Финляндии) и бесполезно своей топорной русификацией восстанавливала местное население против этой же власти, или, наоборот, усиленно заигрывала с ним, позволяя ему пренебрегать и русскими интересами, и русским языком, и русским населением. Казалось бы так просто, относясь с уважением и к языку, и к обычаям местного населения, заставить его с уважением относиться ко всему русскому!..."(с)"Воспоминания генерала С. Я. Гребенщикова"
Как известно, с объявлением войны было запрещено говорить по-немецки во всех официальных заведениях, и тогда-то вскрылось, что огромное большинство балтийской интеллигенции, конечно из тех, кто не служил на государственной службе, совершенно не знало русского языка. Видимо, раньше, до войны, это им нисколько не мешало жить, так как все русские официальные лица говорили с ними либо по-французски, либо по-немецки.
Как-то ко мне приехал по какому-то делу барон Грюнвальд, брат одного из старших чинов двора Его Величества, и он почти не знал русского языка. Мне пришлось потом быть в его имении, около которого возводились укрепления, и там я мог убедиться, что как две его дочери, так и жена абсолютно русским не владели. Учить государственному языку своих детей, как видно, у остзейских баронов особого желания не было, а обстановка этому способствовала!
Лифляндского губернатора (бывшего в этой должности 10 лет) я спросил, почему русский язык находился в таком загоне среди местного населения и принимались ли какие-нибудь меры, чтобы русский государственный язык изучался? Он ответил, что на это очень мало обращалось внимания. Русский народ так быстро осваивался с немецким, что местное население вполне могло обходиться, даже в своих сношениях с официальными лицами, без русского языка. Я спросил еще, как же мог он в таком случае отдать приказ в своей губернии о запрещении говорить на немецком, когда раньше никто никого говорить по-русски не заставлял? Ведь такая непоследовательность могла только озлобить местное население. Он отвечал, что вполне со мной согласен, это озлобило население, но распоряжение пришло свыше, и он не мог не отдать приказа, поскольку тогда его обвинили бы в симпатиях к немцам.
К сожалению, мой начальник, генерал Апухтин, узнав о распоряжениях относительно немецкого языка, решил тоже принять меры по скорейшему обрусению Риги. Во время одного из моих докладов он передал мне – для печати – им самим составленный приказ об уничтожении в городе всех немецких вывесок, как висящих над магазинами, так и расписанных на стенах огромных домов. Причем латышские надписи сохранялись (так же, как и латышский язык, который не подлежал запрещению). Все это являлось вызывающим выпадом против немецкой интеллигенции. Я изумился такой мысли своего начальника! Ну время ли нам, военным, во время войны заниматься такими пустяками, как перекрашивание вывесок в городе! Местные администраторы до войны допускали даже существование на многих магазинах исключительно немецких надписей, без русского текста. Теперь вдруг, когда озлоблять местное население пустяковыми распоряжениями казалось бы совершенно излишним, всё решили переделывать, перекрашивать. Особенно меня удивила и губернская администрация, и мой генерал. Все налегли, главным образом, на одну интеллигентную часть населения – немецкую, оставив в полном покое латышей. А ведь только 10 лет тому назад, даже меньше, та же администрация вместе с местными баронами вела усиленную борьбу именно с латышами, для усмирения которых вызывались войска и руками которых было очень много убито, и убито зверски, и воинских, и административных русских чинов! За что такая милость латышам? Это мне было совершенно непонятно, так как их патриотизм, на который вдруг стали указывать администраторы, добившиеся даже разрешения формировать особый латышский батальон, казался весьма своеобразным и весьма далеким от общерусских интересов.
Высказав генералу Апухтину все свои взгляды, мне удалось убедить его отказаться от публикации приказа, так как все равно в трехдневный срок (что предусматривалось) выполнить его было нельзя. Мобилизация оставила в городе весьма ограниченное количество разных мастеров, которые могли бы перекрасить все вывески, а между тем невыполнение военного приказа вредно отразилось бы на общем отношении населения к приказам вообще. Мы должны были отдавать только такие приказы, на исполнении которых могли твердо и бесповоротно настаивать. Тогда и население относилось бы к ним серьезно.
Как раз у меня в докладе был проект приказа об обязательном добавлении в обеих губерниях (Лифляндской и Курляндской) русского текста в надписях на указателях дорог, которые стояли на поворотах. Сейчас же надписи были только на немецком языке, ибо ставились самими помещиками, и русского текста с них никто не требовал. Это было вполне обоснованное требование, поскольку для передвижения войск и разъездов эти указатели были очень полезны, и они должны были, конечно, содержать русский текст. Почему их не было до сих пор, это надо было спросить у губернаторов!
К моей радости, генерал Апухтин вполне со мной согласился, и мы ограничились приказом об указателях. Генерал также присоединился к моему мнению, что такое отношение административных властей к немцам и латышам могло лишь вызвать еще большее их озлобление. Отношения были и без того крайне натянутые. Мне приходилось бывать на наших окраинах в Польше, Финляндии и Прибалтийском крае, и меня часто возмущало отношение нашей русской власти, которая или совершенно без причины (как это было в Финляндии) и бесполезно своей топорной русификацией восстанавливала местное население против этой же власти, или, наоборот, усиленно заигрывала с ним, позволяя ему пренебрегать и русскими интересами, и русским языком, и русским населением. Казалось бы так просто, относясь с уважением и к языку, и к обычаям местного населения, заставить его с уважением относиться ко всему русскому!..."(с)"Воспоминания генерала С. Я. Гребенщикова"
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2018-06-13 01:39 am (UTC)Барон Л-стерн, немец jusqu' au bout des ongles; его фатерланд — Курляндия. Там находятся у него большие поместья, дающие ему около двадцати тысяч годового дохода. Воспитание барон, как прилично немцу, получил в одном из германских университетов; русский язык представляет для него камень преткновения, и прочесть письмо, написанное по-русски, будет для него труднее, чем разобрать какую-нибудь надпись иероглифами на древнем египетском обелиске. Понятия — самые феодальные; человеческим достоинством и чувствами обладают, по его мнению, только экземпляры немецкого происхождения, имеющие счастье ставить перед фамилией частичку «фон» или какой-нибудь титул.
Барону лет 27, но он никак не может получить офицерский чин, так как экзамен надо сдавать не по-немецки, по-английски или по-французски, а по-русски, изучение же «dieser barbarischen Sprache», как я говорил выше, барону не дается. Он служил в лейб-гвардии гусарском полку, участвовал в турецкой кампании 1877-1878 годов, но офицерского чина не получил. Рассердившись на подобную «несправедливость», он вышел в отставку и жил то за границей, то в имении. Прослышав про экспедицию, барон взял несколько тысяч рублей, своего Санчо Пансу и явился в отряд, где и был зачислен урядником в Таманский казачий полк. Он командовал двенадцатью казаками, составлявшими конвой доктора Студитского, когда на эту горсточку людей было сделано нападение, о котором я говорил в одном из предыдущих очерков. Несмотря на самые разноречивые слухи, ходившие в отряде о поведении барона в этом деле, я могу только заявить, что видел его в огне и в очень крупных схватках совершенно хладнокровным, так что его репутация как храброго человека не может быть оспариваема.
«Год в песках. Наброски и очерки Ахал-текинской экспедиции. (Из воспоминаний раненого)» гардемарин А.А. Ма́йер
no subject
Date: 2018-06-13 06:06 am (UTC)Стесняюсь спросить - на каком жен языке он казаками командовал?
no subject
Date: 2018-06-13 06:07 am (UTC)no subject
Date: 2018-06-13 06:18 am (UTC)через денщика? тому, по низкому своему происхождению, выучить варварский язык было не зазорно.
no subject
Date: 2018-06-13 11:31 am (UTC)no subject
Date: 2018-06-14 07:47 am (UTC)no subject
Date: 2018-06-14 10:39 am (UTC)